«Чучело — это уже не природа, а часть нашей технокультурной реальности». Интервью с художницей Натальей Дорогиной о ее проекте «Химера»

Что происходит, когда традиционная таксидермия перестает быть научным пособием и превращается в язык актуального искусства? Выставка «Химера» художницы Натальи Дорогиной, недавно завершившаяся в РГБМ, переворачивает наши представления о границах живого, мертвого и искусственного. В большом интервью Наталья рассказала, как детский интерес к теме смерти и случайный подарок на 30-летие привели ее к созданию арт-объектов из останков птиц, почему силикон — это «живопись в объеме» и как её гибридные работы деконструируют властный язык классических музеев. 

Наталья, что вас вдохновило обратиться к теме таксидермии как художественному инструменту? Работали ли вы раньше с этой темой?
Наталья Дорогина: До этого я не работала с таксидермией, но в моей практике есть несколько направлений, где я работаю с идеями перевоплощения, с одной стороны, и совмещения несовместимого — с другой. У меня были проекты с найденными материалами (серия масок «Консьюмокоррозия», серия париков «Серванты») и большой проект про птиц («Птицы радости и печали»). Несколько лет назад мне подарили чучело голубя, и оно стало отправной точкой развития проекта в Свободных мастерских, где я училась. Когда начала рассматривать это случайно появившееся у меня чучело как объект, то увидела, что здесь возникает пересечение многих тем, с которыми я работаю: трансформации материала, желания рассмотреть предмет изнутри. Так появилась идея подумать над традиционным для науки, но новым для меня методом таксидермии как над художественным процессом. 

Название выставки — «Химера». Как оно отражает суть проекта и идею изменчивой реальности, о которой говорится в описании?
Наталья Дорогина: Химера — это и гибридное существо, и иллюзия. Оба значения работают. Объекты на выставке собраны из несовместимого, а реальность, которую они показывают, не претендует на достоверность — в отличие от классической таксидермии, которая как раз претендует. Мы постоянно измеряем наш мир: фиксируем, классифицируем и даем толкования. Химеры не попадают в научную классификацию и находятся в зазоре между реальностью и вымыслом, становящимся новой реальностью. 

Таксидермия долгое время была исключительно прикладной наукой или трофейным ремеслом. В какой момент, по-вашему, она пересекла границу и стала языком актуального искусства?
Наталья Дорогина: Переосмысление роли «чучела» как художественного объекта можно проследить в работах дадаистов (Швиттерс, Эрнст), сюрреалистов (Дали, Миро), а также к концептуалистов (Раушенберг, Кунеллис). Но в современном искусстве (если говорить о начале 90-х) таксидермия начала играть особую роль, когда начались переосмысление отношений между человеком и животным, смещение человека с позиции «венца творения», повелевающего другими существами. В науке это еще не происходило и чучела животных продолжали быть только объектами для изучения и наглядными пособиями, но философия и искусство уже начали переходить на пост-гуманистические позиции. Приведу несколько известных примеров из актуального: конечно, Дамиен Хёрст (Damien Hirst) и все его объекты в аквариумах с формальдегидом; Маурицио Каттелан (Maurizio Cattelan) и, например, его лошадь «Баллада о Троцком», которая была выставлена в Пушкинском музее; Ян Фабр (Jan Fabre), который русской публике больше знаком по выставке «Рыцарь отчаяния — воин красоты» в Эрмитаже; Томас Грюнфельд (Thomas Grünfeld) с серией гибридных существ «Misfits»; художница-таксидермистка Полли Морган (Polly Morgan), Цай Гоцян (Cai Guo-Qiang). Относительно недавно на Manifesta 15 я открыла для себя Эву Четтл (Eva Chettle), а на выставке в Jameel Arts Centre японский коллектив Chim↑Pom с серией «Super Rat». С очень любопытной стороны к теме таксидермии подошла Катя Исаева в проекте «Горилла в ярости». Давайте я на этом остановлюсь, а то превратимся в справочное издание.

Работа со слепками, органикой или их имитацией требует преодоления определенного психологического барьера. Как вы лично справлялись с этим в процессе создания объектов?
Наталья Дорогина: Не скажу, что я преодолеваю какой-то барьер. Меня тема смерти всегда привлекала: от традиционных ритуалов до мёртвого тела. В детстве я устраивала пышные захоронения мёртвых мух и кротов, которых находила летом на даче. Собирала крылья бабочек, стрекоз, ракушки от улиток. Сейчас я фотографирую погибших голубей и лягушек, которые встречаются мне в городе. Здесь важно пояснить: мне жаль живое, меня пугает осознание прекращения жизни, и я очень тяжело переживаю сам процесс угасания жизни. Для меня соприкосновение с мертвым, как с обратной стороной живого — это попытка отдать должное цикличности этой жизни. Мумии, скелеты, чучела, останки — часть музейной традиции и окружающего меня мира. Обломки тушек птиц в серии «Отходы» могли быть выброшены или съедены молью, но я их сохранила. И я с этим работаю как с живым материалом, стараясь продлить жизнь того, что иначе стало бы мусором и исчезло, не оставив следа. А вот имитация органики в силиконе — чистая живопись. Там всё — попытка повторить природу художественными средствами: смешение цветов, разные техники. Натюрморт в объёме. То, что они вызывают эмоцию у смотрящего, для меня ремесленное достижение. Значит, получилось.

Смещение привычных образов и ролей — важная часть вашей практики. Какую привычную роль вы отнимаете у таксидермического объекта и какую даете ему взамен?
Наталья Дорогина: Чучело — завершённый объект, оно закрыто за стеклом, с местом в классификации. В «Схеме голубя» я отнимаю у него эту завершённость. Оно открыто буквально, мы видим саму сборку чучела. Механистичность этого процесса подчёркнута прямыми углами сечений и каркаса, идейно оно перестаёт быть привычным понятным чучелом и становится странным объектом под вопросом. Так же и в серии «Отходы» объекты больше не репрезентируют конкретный вид, не являются частью какой-то классификации, не демонстрируют идеальный экземпляр, а показывают что-то гибридное, непонятное, то, что ещё следует определить. Музей — это утверждение: вот так выглядит животное, вот так природа. Не нужно думать. Знайте. Вертикально, властно, однозначно. Точка. Мои объекты — скорее вопросы: что это? Точно ли то, чем кажется? Они открыты, не защищены, и поэтому с ними можно обращаться свободнее: додумывать, фантазировать, ошибаться. Один мальчик на вернисаже сказал, что из этих органов птицы появляются: сначала лапки, потом крылья, потом вся птичка. То есть он увидел в этом рождение жизни, и это прекрасно.

Проект затрагивает этические вопросы, связанные с таксидермией. Как вы сами относитесь к этой практике сегодня, в контексте новых представлений о взаимодействии человека и природы?
Наталья Дорогина: Я согласна с идеей, что чучело — это уже не представитель природы, а часть нашей технокультурной реальности. Оно пережило свою научную функцию и теперь существует на границе между останками и артефактом. Своим проектом я как раз поднимаю вопросы этики. Как мы относимся к живым существам? Как мы относимся к останкам животных? Всегда ли это однозначный ответ? Как мы относимся к убийству животных ради еды и одежды? А ради развлечения? Как к охоте? Как к видео с охоты? Как к рыбалке? Как к убийству ради науки? Как к обширной коллекции естественнонаучных музеев? Попробуйте сами на это ответить.

Какой реакции вы ждали от зрителя? Что, по‑вашему, могло удивить или даже шокировать посетителя выставки?
Наталья Дорогина: Любопытства, желания интерпретировать и видеть что-то свое. Уже знаю, что кого-то могли шокировать тушки и части птиц, поэтому еще раз обозначу, что я брала их у таксидермиста уже в виде чучела или поврежденных остатков. Все птицы умерли естественной смертью и успели пожить свою птичью жизнь. Я предлагаю зрителю увидеть за каждой из этих химер не только идею деконструкции смерти, но задуматься над жизнью и нашим отношением к ней.

Интервью: Евгения Зубченко
Фотографии: Даниил Левитес