Свет, «баги» и стишата. Константин Звездочетов, Александр Зайцев и Тара Тарабцева о своей «летней» выставке

В независимой самоорганизации másla lissé завершилась выставка «Свет погас до того, как мы вошли». Проект объединял работы легенды московского концептуализма, сооснователя арт-группы «Мухоморы» Константина Звездочетова и художников Александра Зайцева и Тары Тарабцевой. В интервью АртТюб / ArtTube по итогам выставки художники дискутируют о том, может ли искусство быть опорой в хаотичном мире, обсуждают природу творческих ошибок и объясняют, почему они сознательно отказались от темы тревоги в пользу личных воспоминаний, живописи и вышивки. А Константин Звездочетов и вовсе делает неожиданное признание — объясняет, почему его культовая художественная карьера длиной в сорок лет на самом деле является «одной большой ошибкой», и рассказывает, как прямо сейчас он пытается сбежать из искусства в литературу.

Примечание: Выставка была посвящена «упрямой неточности памяти», и это интервью в каком-то смысле повторяет ее концепцию. Константин Звездочетов запретил делать расшифровку диктофонной записи, разрешив восстановить его ответы по памяти, поэтому его интервью не полное и в нем могут быть неточности.

Константин Викторович, с чего началось ваше сотрудничество с ребятами? 
Константин Звездочетов: Торжественного момента начала дружбы не помню. Участвую за компанию. Люблю за компанию.

Может быть, Тара с Сашей приходили к вам в мастерскую? 
Константин Звездочетов: Нет-нет. Ко мне фиг зайдешь. У меня уже мастерской нет лет десять. Правда не помню. А почему это так для вас важно?

Мне показалось интересным ваше сотрудничество. И поэтому любопытно узнать, с чего все началось. А в пространстве másla lissé вы раньше бывали? Вам самому сейчас комфортнее работать с такими небольшими самоорганизациями, чем с большими институциями? 
Константин Звездочетов: Да, пару раз бывал. Тут дело не в комфорте, а в том, что мне это привычнее. Вот, к примеру, в рестораны я здесь, в России, не хожу, потому что у меня ощущение, что для меня, как для советского человека, это все элементы красивой жизни. Есть такая фраза: «мордой не вышел», —  у вас это называется фейсконтроль. Так вот, мне кажется, что, как только я туда приду, меня погонят. Подойдет официант и погонит. Официанта я воспринимаю не как обслуживающий персонал, а как большого начальника. И сейчас начальник придет и скажет: «Пошел вон». То же самое с большими всякими открытиями, фестивалями, мне там неуютно. Конечно, у меня есть профессиональная светскость. И я ее запускаю. Но это не я. Мне привычней подобные площадки, я всю жизнь в таких выставляюсь. 

Название выставки «Свет погас до того, как мы вошли» звучит очень кинематографично и немного тревожно. Что лично для вас означает эта фраза в контексте экспозиции? Это история про опоздание, про темноту, в которой нужно ориентироваться на ощупь, или про что-то другое?
Тара Тарабцева: Это название придумала я. Мне вообще нравятся поэтические названия с отсылками к литературным источникам. «Свет погас до того, как мы вошли» — несуществующая цитата. И, по-моему, получилось довольно загадочно: фраза как будто предполагает какую-то историю, но на самом деле не сообщает нам практически ничего. Кто эти «мы»? Куда они вошли? Почему погас свет — и что там вообще произошло? Ничего не понятно, но очень интересно. В этом смысле оно довольно точно работает и с самой выставкой: между разными работами возникают связи и намеки на какую-то общую историю, но собрать ее в один однозначный сюжет невозможно.

Александр Зайцев: Это загадочная фраза, вырванная из какого-то контекста — вымышленного или настоящего, что, по сути, не имеет никакого значения. Она означает одновременно все и ничего, задает неопределенность и неточность. В этом смысле название устроено примерно так же, как и сама выставка: оно провоцирует искать историю и связи там, где их, возможно, вообще нет. Это такая же история про навязчивые и одновременно необязательные рифмы — мы их ищем, пытаемся зафиксировать, но они рассыпаются.
 

В кураторском тексте есть сильная фраза: «баг оказывается важнее программы». Как вы в своем творчестве относитесь к ошибкам? Бывали ли случаи, когда случайный дефект, порванный материал или неточный мазок полностью меняли концепцию работы в лучшую сторону?
Константин Звездочетов: Сплошь и рядом. Редко когда получается делать так, как задумал. Сплошные опечатки. То, что я так называемый художник, — это ошибка.

А почему?
Константин Звездочетов: Ну потому что на самом деле я поэт, а художником меня просто назначили. Дело в том, что в начале 1980-х годов гремел АПТАРТ (главная подпольная галерея московского концептуализма, существовавшая в 1982–1984 годах — Прим. ред.). Все происходило на знаменитых квартирных выставках у Никиты Алексеева. Мы там, в этом пространстве, симулировали настоящую художественную галерею. И в какой-то момент меня в этой компании назначили «коммерческим художником». Я и стал послушно симулировать коммерческое искусство. И как-то, знаете, пошло-поехало: деньги, известность... Но, в принципе, все это — одна большая ошибка. Сейчас я пытаюсь вернуться к своему настоящему призванию, к литературе, а сделать это спустя столько лет очень трудно. Дело в том, что и Никита, и Свен Гундлах, которые меня назначили, умерли. И теперь я как бы свободен от надзора и, значит, решил перейти к стишатам, рассказикам всяким, романчикам и прочему. Я начал семь книг и ни одной еще не кончил.

Саша, Тара, а как вы относитесь к ошибкам?
Александр Зайцев: К ошибкам отношусь хорошо. Даже не могу сказать, что какая-то случайная ошибка однажды изменила работу в лучшую сторону. Скорее, наоборот — ошибка изначально лежит в основе того, что я делаю. Это одна из стратегий моей работы. Меня интересуют сбои, неточности, потеря информации, ситуации, когда изображение перестает быть стабильным. Так что в моем случае ошибка — то, что становится отправной точкой работы. Вместе с этим в работе есть случайности, которые я допускаю и не пытаюсь обязательно исправить. Например, могу оставить подтеки или случайные капли краски. В моей достаточно аккуратной и строгой живописи такие вещи добавляют жизни.

Тара Тарабцева: Никогда не ставила вопрос таким образом и не воспринимала ошибку как отдельный художественный метод. В этом смысле я не верю в случайности. Все, что происходит во время работы, — неотъемлемая часть процесса и в итоге становится частью конечного результата. В тексте к выставке речь немного о другом. «Баг оказывается важнее программы» — о том, что мы все время пытаемся найти какую-то закономерность, выстроить последовательность, но иногда именно несовпадения, противоположности и совершенно разные, почти перпендикулярные подходы оказываются интереснее той логики, которую мы изначально искали.

В тексте к выставке говорится о том, что человек ищет опору, а мир отвечает абсурдом. Может ли само искусство (и конкретно дадаистский, абсурдный подход) стать той самой опорой в хаотичном мире? 
Константин Звездочетов: Не считаю мир хаотичным. Не считаю мир абсурдным. Просто, в поисках опоры сталкиваются людские интересы. Вот от этого вся наша бесхозяйственность. Я против преувеличения роли искусства. Искусство имеет свою функцию, но мы же каждый день не занимаемся искусством. Большую часть нашего дня занимает не искусство. Какая же это опора? Оно, безусловно, очень сильно влияет на жизнь, на формирование общественного мнения, на моду. Но смотрите, какие замечательные произведения написали люди, а человечеству от этого лучше не стало, ведь так? Возьмем немецкую литературу и философию. Гофман, Гете, Гейне, которые были до появления нацизма. Что не помешало этому народу, который породил замечательную литературу, стать народом-извергом. Однажды мы с женой в автобусе ехали из, по-моему, Берлина в Париж. И одна девушка перед нами сидела. И тут она решила откинуть кресло, как бы облокотившись на нас. Буквально легла на нас. Она искала «опору», а мы попросили ее сесть нормально. Она стала орать, что она не может так сидеть. Собственно, в этом вся суть того, что я сказал. Из-за этого происходят противоречия и хаос. Потому что все ищут опору.

Александр Зайцев: Для кого-то искусство, безусловно, может стать опорой. Но у этой выставки такой задачи не было — как не было и задачи специально усиливать ощущение тревоги. Мы вообще не пытались заранее определить, что именно должен почувствовать или понять зритель. Но если кто-то найдет здесь для себя опору, ответ или просто что-то важное, будет отлично.

Тара Тарабцева: Сейчас действительно есть общая тенденция говорить о том, что все мы находимся в каком-то переходном периоде, в состоянии замирания, и пытаться понять, как именно мы этот переход проживаем. Но у нашей выставки нет такой глубины и такой задачи. Мы не пытаемся дать зрителю правильный ответ или специально усилить тревогу. Скорее, говорим: мы понимаем, что вам хочется получить понятные ответы на свои вопросы, но можем предложить только поэтические. Вот нехитрые рифмы между живописью, графикой, вышивкой и объектами. Вот вполне узнаваемые темы — мама, семья, воспоминания. Они существуют без надрыва и без призыва обязательно прожить вместе с художником чью-то потерю или боль. Просто как факт. У нас тут не вступительный экзамен и не собеседование на работу. Можно искать связи, можно смеяться над ними, можно ждать чуда от пустой коробки.

Экспозиция исследует упрямую неточность памяти. Если бы вам нужно было описать эту выставку человеку, который ее никогда не увидит, какую главную «искаженную рифму» или образ вы бы ему пересказали в первую очередь?
Александр Зайцев: В процессе создания этой выставки я отметил для себя, что выставки бывают «летними» и «зимними». Два года назад мы делали здесь же, в másla lissé, «Пояс из собачьей шерсти». Это была как раз «зимняя» выставка — и по времени, она проходила в феврале, и по своему устройству. Это была тотальная инсталляция, довольно плотная и замкнутая. А «Свет погас до того, как мы вошли» для меня совершенно «летняя» выставка — легкая, изящная и совсем не напрягающая. Наверное, именно это ощущение я бы и попытался описать человеку, который ее не увидит. Хотя, конечно, чтобы его почувствовать, выставку надо увидеть вживую.

Тара Тарабцева: С одной стороны, на удачу такого зрителя, наша выставка состоит из работ, которые довольно легко описать словами. Так что я бы просто последовательно описала каждую из них: вот квадратный холст 50 на 50 сантиметров, на нем изображен алый раскрывшийся пион, и так далее. Думаю, довольно многое можно было бы восстановить таким образом. С другой стороны, здесь нет ни одной главной рифмы или образа, который мог бы объяснить всю выставку. Наверное, единственная общая идея как раз и заключается в попытке собрать вместе работы, между которыми изначально нет прямой, очевидной связи и общей логики, а затем наблюдать, какие связи начинают возникать между ними.

Саша, Тара, вы оба делите свою жизнь и практику между двумя визуально и ритмически полярными мегаполисами — Москвой и Сеулом. Как этот опыт постоянного двоемирия влияет на ваш художественный язык? И рождаются ли у вас в Сеуле принципиально иные смыслы и рифмы, отличные от тех, что создаются в Москве?
Александр Зайцев: Для меня очень важно видеть мировое и корейское искусство вживую, а не только на экране телефона, и в Сеуле такая возможность есть. Это влияет скорее не на конкретные работы, а на общее ощущение себя внутри художественного процесса. Появляется понимание, что ты не один, не находишься в каком-то закрытом пространстве, а существуешь внутри мирового контекста. Это помогает принять себя, свою скорость. Кроме того, возможность жить между двумя городами помогает немного отстраниться от российского художественного поля и посмотреть на себя со стороны. Сопоставить себя с чем-то одновременно похожим и совершенно другим, увидеть собственную практику в другой системе координат. Не могу сказать, что в Сеуле у меня рождаются принципиально другие смыслы или работы. Скорее меняется оптика и восприятие того, что происходит вокруг.

Тара Тарабцева: Недавно подруга впервые приехала в Корею и остановилась у нас дома в Сеуле. Я написала ей, что горячая вода связана с системой теплого пола и нужно включить специальный режим. Она спросила: «А где именно он включается?» И мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, почему она меня об этом спрашивает. Конечно, надо было начать с того, что в спальне на стене есть панель управления, и дальше уже рассказать, что с ней делать. Но мне просто не пришло в голову, что кто-то может не знать, как она выглядит, — совершенно обычная корейская система управления теплым полом. Наверное, с городами происходит примерно то же самое. Когда оба становятся домом, постепенно стирается граница между ними и перестаешь делить свою жизнь территориально. Разница скорее определяется возможностями и обстоятельствами. В Москве больше выставок и проектов, поэтому здесь больше работы, материалов, производства. В Сеуле пока меньше практики и больше дома, наблюдений, обычной жизни. Хотя и там в кладовке уже стоят коробки с красками и лаками. Поэтому не думаю, что в Сеуле рождаются какие-то принципиально другие смыслы. Скорее это одна жизнь и одна практика, просто с разной интенсивностью и разными условиями.

Саша, в экспозицию вошли твои работы за внушительный период — с 2018 по 2026 год. Как за эти 8 лет изменились твои отношения с «феноменом ошибки»? Стал ли цифровой баг для тебя чем-то более привычным, или он все еще сохраняет потенциал абсурда и удивления?
Александр Зайцев: Раньше я в основном работал с ошибкой как с чем-то общим — искал ее во внешнем мире, наблюдал за случайными сбоями и несовпадениями. Сейчас меня гораздо больше интересует частное, то, что непосредственно касается меня самого. Изменился и сам подход. Если в ранних работах отправной точкой часто становилась случайно найденная ошибка, то со временем работа с ней превратилась в систему — стала более строгой и последовательной. Получается, что сама ошибка может оставаться случайной, но мой метод работы с ней уже давно не случаен.

Специально для выставки ты создал новую совместную графику с Тарой Тарабцевой. Расскажи, как строился этот процесс? Как твои цифровые баги и системный подход срезонировали с её художественным методом?
Александр Зайцев: Тара предложила перенести мой метод работы на наш семейный архив. Здесь скорее не сама ошибка, а ее след, который становится инструментом для работы с изображением. Мне показалось это любопытным экспериментом. Работал я с изображением примерно так же, как обычно: обработал его, напечатал, а затем доработал аэрозольной краской. Но дальше в процесс включилась Тара и добавила поверх моих слоев свою графику пастелью. Для меня этот новый подход стал возможностью сломать привычный ритуал работы и дал больше свободы в обращении с материалом. Когда допускаешь, что изображение может быть продолжено и прочитано кем-то другим, появляется гораздо больше вариантов его дальнейшего развития.

Тара, на выставке твоя вышивка 2016 года и новая графика соседствуют с работами Александра Зайцева, который исследует цифровые сбои и баги. Текстильные техники (вышивка, шитье) требуют огромного времени, точности и медитативности — это полная противоположность мгновенной цифровой ошибке. Как, на твой взгляд, рифмуются физический узелок на ткани и виртуальный баг на экране?
Тара Тарабцева: Тут как раз есть некоторый парадокс. Мы с Сашей максимально не похожи в том, как работаем. Если Саша начинает с мгновенной фиксации изображения — например, со скриншота, — то дальше следует долгий процесс: обработка, печать, живопись. Ему необходимо полное сосредоточение и погружение: он включает музыку, занимает все пространство вокруг, выстраивает собственную экосистему и может месяцами работать над одним холстом. У меня все устроено совершенно иначе, даже когда речь идет о вышивке. Я могу идти чистить зубы, по пути начать вышивать, параллельно с кем-то переписываться, смотреть интервью в соцсетях и еще играть с кошкой. Чтобы начать работать, мне нужна буквально доля секунды — какой-то микроимпульс, и я уже в процессе. При этом вышиваю я довольно быстро и могу делать это практически в любых условиях: в самолете, поезде, мастерской, могу даже стоя где-нибудь залипнуть. Поэтому работа над одной вышивкой в течение нескольких месяцев — скорее исключение. Обычно это занимает несколько дней или пару недель. Так что противопоставление медленной, медитативной вышивки и мгновенного цифрового сбоя в нашем случае работает почти наоборот.

Твоя вышивка, представленная в экспозиции, создана ровно 10 лет назад — в 2016 году. Каково это — увидеть свою раннюю работу в новом, дадаистском контексте 2026 года в паре с объектом Константина Звездочетова? Приобрела ли она за это десятилетие новые, неожиданные для тебя самой смыслы?
Тара Тарабцева: В 2016 году я уже несколько лет занималась вышивкой, поэтому это не совсем ранняя работа в смысле первого опыта или эксперимента. Она была вполне осознанной и законченной. В том году я впервые попробовала напиток Mikkeller Spontan Cherry, и это стало одним из самых ярких впечатлений того времени. Мне очень понравились и сам напиток, и изображение на этикетке — вишневый сад, откуда, собственно, и берется вишня для этого датского пива. Я решила перенести это изображение в вышивку, а потом еще несколько раз возвращалась к этой теме и сделала около четырех разных вариаций. Эта была первой и самой трудоемкой — работа с перерывами заняла несколько месяцев. При этом работа никогда раньше не выставлялась. Так что сейчас интересно не столько увидеть ее спустя десять лет, сколько впервые увидеть в выставочном пространстве. Не то чтобы появились новые смыслы. Скорее изменился контекст вокруг. Мир изменился, все изменилось. У меня тогда была другая жизнь, другая семья, работа, дом. Кстати, на открытие внезапно пришла коллега, с которой мы вместе работали в то время, и она сказала: «Ого, я помню, как ты это вышивала, как везде ходила с этой вышивкой». И вдруг работа стала такой ниточкой между мной сегодняшней и мной десять лет назад. Как и написано у нас в выставочном тексте: «Человек все время ищет опору». Так что я сама пример этого поиска, получается.

Константин Викторович, на выставке представлен ваш объект «Сунь руку, забудешь про скуку». Название вашего объекта для этой выставки звучит как зазывалка из балагана или старинного уличного аттракциона. Что вы приготовили для зрителя, который решится последовать этому призыву и буквально сунет руку внутрь объекта?
Константин Звездочетов: Вот вы попробуйте всю руку туда засунуть. И все поймете.

Интервью: Евгения Зубченко
Фотографии: Тара Тарабцева