О чем молчит Елец? Интервью с участниками резиденции фонда «СФЕРА» и галереи «Буксир»

В новом пространстве галереи «Буксир» в Ельце проходит выставка «А и где жа голас брать?» — масштабный итог совместной художественной резиденции Фонда поддержки современного искусства «СФЕРА» и галереи «Буксир». Девять авторов — Нелли Акчурина, Дима Болохов, Саша Кокачева, Ярослава Комиссарова, Дмитрий Махов, Глеб Пастухов, Анна Рымарь, Виталий Тюрлик и Катя Янова — на несколько недель превратились в настоящих археологов и детективов. Они обратились к материальной памяти Ельца, которая ускользает от обычных туристов: запечатанным подземным ходам, безымянным старым архивам, загадочным клеймам на вековых кирпичах и локальным говорам. Специально для АртТюб участники резиденции рассказали, как Елец заговорил с ними сквозь толщу времени и где в их работах заканчивается сухой архивный факт и начинается чистая поэзия.

Резиденция — это всегда интенсивное погружение. Насколько сильно изменился ваш первоначальный замысел, после того как вы приехали в Елец и провели здесь первые несколько дней? Город скорректировал ваши планы?
Нелли Акчурина: Приехав в Елец, я ничего не планировала, просто постепенно погружалась в атмосферу города: гуляла, ходила по музеям, общалась с местными. В итоге через какое-то время родилась идея проекта с колыбелью.
Катя Янова: В Ельце я была впервые и, конечно, мои фантазии о городе обрели реальный облик, что сильно повлияло на вектор мысли о будущей работе.
Саша Кокачева: Когда я ехала в резиденцию, у меня не было идей и мыслей по поводу своего проекта. Планировалось, что сначала у нас будет проходить погружение в город и его специфику, а уже по итогам мы формировали свои идеи и их утверждали. 
Глеб Пастухов: Я знал, что в Ельце есть изразцы, и планировал работать с ними, но я их не видел, и не знал истории. Копнув глубже, я узнал много нового, что помогло мне в работе.
Анна Рымарь: Я приехала совершенно без ожиданий, открытая новому опыту для меня — работе в формате резиденции. Я не торопилась с выводами, так как город открывался каждый день слой за слоем: бытовой, культурный, исторический, социальный. И такая плотная программа резиденции, насыщенная встречами с людьми, высокими профессионалами в своем деле, завлекала в исследование разных тем, но по итогу я вычленила общее в том, что сильно цепляло.
Виталий Тюрлик: Это мой первый опыт резиденции, так что четкого плана у меня не было. В то же время у меня достаточно обширный опыт поездок по старым русским городам, поэтому я примерно представлял, что меня может заинтересовать, — исторический центр, природа, какие-то местные продукты. 
Дима Болохов: У меня изменился метаболизм, я передвигался по городу маршрутами местных автобусов, не осознавая этого, а на теле высыпали язвочки в виде локальных достопримечательностей. Я попал под такое влияние, что можно говорить — сам город рисовал моими руками.

Формат резиденции фонда «СФЕРА» и галереи «Буксир» как бы вырывает художника из привычной студийной рутины. Что для вас оказалось самым сложным в этом «командировочном» режиме работы, а что, наоборот, подарило неожиданную свободу?
Нелли Акчурина: Мне нравится этот самый «командировочный» формат, и я легко могу адаптироваться к работе, чувствую в этом тотальную свободу.
Дима Болохов: Самым сложным было не сойти с ума. Я выбрал быть скованным кандалами разума во время этой резиденции, хотя безумие сулило полную свободу и интеграцию в сумеречный Елец.
Катя Янова: Программа резиденции, на мой взгляд, очень насыщенная, и в первые дни было сложно уместить много новой информации. Казалось, совсем нет возможности ее обработать и структурировать. Приходилось отключать насильно эту привычную функцию и просто наслаждаться потоком, поглощая все, что приготовили для нас команда и город. Через несколько дней, когда стресс от возможности упустить что-то очень важное поубавился, я смогла сфокусироваться на своих идеях и чуть отойти от общей программы.
Саша Кокачева: На самом деле, самое сложное было переварить весь объем информации. Хотелось чуть больше свободного времени на саморефлексию, на само исследование, побыть с городом тет-а-тет.
Ярослава Комиссарова: Но дело в том, что я не студийный художник. Полевая работа и есть мой язык, ситуативность и процесс — основные краски. Тонкий лед начинается там, где количество дорог сливаются в одну, замыливая взгляд на уникальность каждой. «Сохранить» Елец особенным, обособленным, не мерить шаблоном — была самая сложная и тонкая работа.
Дмитрий Махов: Я полевой художник, поэтому мне было комфортно работать в новой городской среде, а не в студии. 
Глеб Пастухов: Скорее всего, самым сложным было впитать то обилие информации, которое пытались нам дать за короткий срок, и то обилие шагов, что мы прошли за все тот же короткий срок. В принципе, в каждой прогулке по городу ощущалась неожиданная свобода.

Анна Рымарь: Мне легко дался этот режим, порадовала неожиданная возможность поработать с новым для меня материалом — металлом — в мастерской «Молот».
Виталий Тюрлик: Я привык действовать в одиночку — ходить, смотреть, фотографировать, а в формате резиденции часто приходилось действовать коллективно и по расписанию, что иногда утомляло и перенасыщало. Но мне все-таки удалось найти зазоры в плотной программе резиденции и насладиться Ельцом самостоятельно. 

Название выставки отсылает к местному говору и кадрили. Пришлось ли вам как-то перестраивать или адаптировать свой привычный художественный язык, чтобы заговорить на одном языке с Ельцом?
Нелли Акчурина: Мой художественный язык не изменился, но изменился материал, через который он начал говорить. Помимо текстиля, появились дерево, металл и звук.
Дима Болохов: Елец заговорил со мной прежде, уже на подступах к городу.
Катя Янова: Думаю, у меня не было задачи заговорить с Ельцом на одном языке, но, чтобы разговор был более этичным и органичным, мне захотелось сделать работу вместе с местной художницей. 
Саша Кокачева: В своей практике я чаще работаю с личными архивами, а в этом проекте я использовала найденные материалы. Мне еще было интересно и важно поэкспериментировать, поэтому в работах появились металлические портреты.
Ярослава Комиссарова: Нам всегда приходится подбирать, пояснять свой язык, чтобы заговорить с собеседником. Если важен диалог — значит, нужно поработать над коммуникацией. Я не думаю, что честно утверждать об «одном языке». Суть именно остаться собой — и при этом найти реперные точки. Создать пространство, где каждый и выскажется, и будет услышанным.
Глеб Пастухов: Я впервые использовал ту технологию, что была использована в моей работе, до этого были пробники. Если быть точным, я попытался сделать имитацию времени, всячески состарить свои плитки, чтобы они выглядели словно «найденыши». Втирал в них ржавчину, пигменты, траву, обжигал часть из них в костре, делая их свидетелями пожаров. И в конце концов использовал доски от своего старого сарая, которые вписались как родные.

Анна Рымарь: Мой художественный язык расширился и обрел новые грани, благодаря этой резиденции. Создание инсталляции в моей практике было впервые. Я использовала и новые техники, и новые материалы, при этом я не отказалась от своего основного материала. Керамика осталась со мной и обрела новое решение в одной из работ инсталляции — мобиле «Корни». Это было не столько адаптацией под чужой говор, сколько поиском точки, где мой материал начинает звучать в резонансе с местной интонацией.
Виталий Тюрлик: Мне всегда казалось, что художнику лучше работать полностью самостоятельно — от идеи до готовой работы. Поэтому я часто критиковал проекты/работы, выполненные кем-то другим. Но именно в этот раз мне пришлось работать совместно (куратор, мастер по дереву и я, художник), что было для меня совершенно новым опытом. В итоговой работе я постарался сочетать все, с чем я работаю сейчас, — дерево, текстиль, пирография. 

В процессе исследования города, в какой момент вы почувствовали, что Елец начал «говорить» с вами? Что стало этим триггером?
Нелли Акчурина: Для меня Елец прежде всего раскрылся через звук. Колокольный звон Вознесенского собора воскресным утром, архивные записи елецкой гармони, стук коклюшек на фабрике кружев, старинный елецкий патефон в частном музее Жукова, женский хор в Знаменском монастыре. В какой-то момент я поняла, что именно звук связывает прошлое и настоящее города. Тогда и возникла идея включить в работу колыбельные песни как живую форму передачи памяти.
Катя Янова: Для меня Елец начал проявляться не через отдельные достопримечательности, а через встречи, разговоры и случайные совпадения. Именно в этих небольших эпизодах возникло ощущение живого диалога с местом.
Саша Кокачева: Наверное, когда удалось самостоятельно в одиночестве погулять по улицам, заглянуть во дворы, отстраненно посмотреть, не спеша. 
Ярослава Комиссарова: Город говорит через людей. Мертвых, живых, не важно. Но в моем случае это было на фабрике, когда я с Сергеем (слесарем) разбирала шестерни машины. Он показывал свою работу (а точнее, себя, свой угол зрения), и там, в цеху, не было этих тяжелых, глупых социально иерархических границ.
Глеб Пастухов: После лекции архитектора Новосельцева я начал искать на старых кирпичах цифры, о которых он упоминал. В их поисках чувствовалась какая-то загадка, некий квест, как в игре.
Анна Рымарь: На четвертый-пятый день Елец открылся как бездонная шкатулка с сокровищами, в которой можно долго рассматривать содержимое. Триггером стала встреча с архитектором Новосельцевым: погружение в его оптику исследования города и архитектуры, в изменения ландшафта, в коды, зашитые в знаках на кладках и кирпичах, и в историю про обвалы дорог и пустоты под городом. Это совпало с моим интересом к обнаруженным на территории Знаменского монастыря засыпанным проходам. Произошло своего рода наслоение: первый пласт, палеогеографический, — то, что на территории Ельца был океан и все известняковые породы и ландшафт стали результатом его деятельности, что и послужило образованию большого количества карстовых пещер в этом регионе.
Виталий Тюрлик: Мне кажется, что я более-менее понял город, когда побывал в нем в третий раз. До этого я только накапливал впечатления, пытался ориентироваться. Окончательно я признал город «своим», когда, будучи в Москве, стал встречать упоминания Ельца в литературе, биографиях важных для меня людей. 

Вы изучали то, что скрыто от глаз обычных туристов (подземные ходы, русла рек, старые фото). Какая локальная легенда или случайная находка в Ельце поразила вас больше всего во время резиденции?
Нелли Акчурина: Наверное, меня больше всего удивило, что здесь есть реконструкторский клуб «Росс», где изучают скифо-сарматскую культуру. Липецкую область некогда заселяли эти народы, о чем свидетельствуют находки: оружие, детали конской упряжи, керамика. Здесь даже проводят фестивали в парке «Аргамач». А так как я из Башкортостана, мне все это близко.
Дима Болохов: Заброшенная крипта. В нее можно попасть, если следовать специальным знакам на стенах домов. 
Катя Янова: Несмотря на то что город очень красивый и с богатой историей, больше всего меня поразили люди, увлеченные своим делом, разных профессий и возраста, готовые с открытым сердцем делиться знаниями, опытом, личными историями и переживаниями.
Саша Кокачева: В антикварном магазине я купила старые ткани и фотографии, на которых встречаются элементы украшательства в виде каких-то кружев. Людей уже нет, эти архивы остались без памяти (никто уже ничего не скажет про судьбу этих людей), но всех объединяют элементы принадлежности к месту.
Дмитрий Махов: Изразцы с клеймом 1813 года в одном из заброшенных домов. У меня в городе такое в заброшках не найти. 
Глеб Пастухов: Мне больше всего запомнились истории про старый город, который находится под землей. В особенности легенда, что где-то раскопали захоронение воина с его снаряжением, но потом решили закопать, боясь злых духов.
Анна Рымарь: Мое внимание привлек фундамент Воскресенского собора. В дальнейшем исследовании я обнаружила, что он тоже входил в систему подземных ходов-тайников, которые выводили к воде. История про систему подземных ходов меня по-настоящему захватила. Во время исследования я стремилась прояснить их фактическое назначение, поскольку вокруг этого существует множество мифологизированных версий. Ключевой оказалась связь пустот и воды: река Сосна, у которой я часто бывала во время резиденции, река Ельчик, источники и купели на территории Ельца, с которыми также связано много событий в истории города. Ходы-тайники служили для доступа к воде и как укрытие во время осады города, и, хотя сейчас они запечатаны, они обнаруживают себя в провалах. В этом я увидела метафору спуска в подземелье, отраженную в мифе о Персефоне, спустившейся к Аиду. Путь инициации и трансформации, историю о необходимости такого движения внутрь, в пустоту земли, чтобы получить доступ к источнику жизни, к живой воде, которая может дать человеку силы, возможность найти смысл в происходящем и посмотреть на него иначе.

Виталий Тюрлик: На самом деле я ничего не изучал (все-таки изучать и исследовать — задача ученых), я просто слонялся по улицам города (преимущественно в центре, где сохранилась старая застройка), слушал музыку, пытался найти какую-то свою атмосферу, которая ассоциировалась бы у меня с Ельцом. 

Выставка говорит о том, что память — это живой процесс, а не застывшие факты. Где в вашей работе проходит граница между реальной историей Ельца и вашей собственной художественной фантазией?
Нелли Акчурина: В «Колыбели для будущего» реальность присутствует буквально: я использую землю, золу, глину, растения и воду реки Сосны — природные материалы Ельца, которые становятся носителями конкретного места и времени. А в звуковой части звучат реальные колыбельные песни Липецкой области и Елецкого края, сохраненные в фольклорных экспедициях. То есть у работы есть вполне материальная и документальная связь с территорией. А сама люлька, свет внутри нее, образ укрытия и будущего — уже моя художественная интерпретация. Мне было важно представить память как нечто живое и хрупкое: то, что мы бережно сохраняем, что может быть скрыто под слоями времени, но при этом продолжает жить.
Дима Болохов: Задача художника — перерабатывать реальность в фантазию, поэтому вопрос о границе, на мой взгляд, некорректен.
Катя Янова: Кажется, эта граница довольно размыта. Я не стремилась документировать историю города, меня интересовало пространство, в котором личный опыт встречи с местом начинал переплетаться с существующим героем.
Саша Кокачева: Работа с найденным архивом предполагает, что его история скрыта от зрителя, нет человека, который расскажет о его героях. Память утрачена. Но, уже работая над проектом дома, я сопоставила и нашла связи героев на случайно купленных снимках. Так, например, на обратной стороне снимка, где младенец лежит среди кружев, есть подпись: «На память дорогим бабушке, дедушке и 2м дядям от Эмочки. Снималась 12 августа 1936 г.». А на обороте другой фотографии, где мы видим девочку, есть подпись детским аккуратным курсивом, как в прописях: «Дорогому папе от любящей дочки Эмочки. Сн. 4/V-46». И становится понятно, что младенец и девочка — это один и тот же человек. Я нашла связи и между другими фотографиями. Тут я, как детектив, всматривалась в лица, искала зацепки и подсказки на оборотах. Поэтому изображения на металле на каждой работе не просто так соседствуют друг с другом.
Ярослава Комиссарова: У меня не было художественной фантазии. Работа — это чуть смещенная оптика, небольшой шаг в сторону. Заданный вопрос через уже существующую форму.
Дмитрий Махов: Я работаю с натуральным материалом, который есть в городе, — с известняком. Подставка из камней, на которой стоит художественная работа, — это фундамент дома. Фундамент в свое время разобрали и хотели выкинуть на свалку. Я вдохновлялся градостроительной историей Ельца. И она нанесена на одну из работ. Поэтому и реальная история легла в основу художественного высказывания.

Глеб Пастухов: Думаю, что граница проходит в визуальных образах. В своей работе я попытался изобразить некоторые легенды Ельца, которые мы слышали во время резиденции, и перенести их на формат изразцов, который так или иначе присутствует в городе.
Анна Рымарь: Реальная история Ельца присутствует в проекте через то, что можно установить фактически: перфокарты, звук воды из существующих источников и водоемов, сам тайник — материальный, физически существующий объект, чье точное функциональное назначение (водоснабжение, укрытие, иное) уже не подтверждается документально. Там, где заканчивается документальный факт, где неизвестны точные даты, имена, назначение, начинается пространство моей интерпретации. Я не выдаю эту интерпретацию за реконструкцию истории и не достраиваю тайнику вымышленную биографию с конкретными персонажами или событиями. Моя фантазия работает на уровне оптики, то есть способа увидеть заброшенный, утративший функцию объект как метафору памяти, которая продолжает жить и достраиваться через восприятие каждого нового зрителя. Реальность Ельца в проекте в виде самих ходов, сама геологическая и городская данность. А моя фантазия проявляется через способ смотреть на эту данность как на живую материю.
Виталий Тюрлик: Для меня Елец — классический старый русский город, который хоть и обладает своими характерными чертами и особенностями, но имеет много общего с Рязанью, Тверью, Калугой, Тулой, Торжком и т.д. Поэтому я попытался сделать универсальную работу, которая, обладая рядом узнаваемых местных мотивов (сам корабль как объект, кружевные выжженные рисунки, паруса из ткани, приобретенной в Ельце, фигуры, собранные из найденного в городе материала), могла бы иметь отношение ко многим городам. Корабль-призрак — это что-то вечное, постоянное, непотопляемое, знакомое нам всем, что-то, что можно случайно увидеть рано утром в тумане над рекой, когда так не хочется вылезать из палатки. Именно такой подход, как мне кажется, уравновешивает историю с художественным вымыслом, дает какую-то перспективу. 

Работа с материальной памятью города (вещами, утратившими назначение, безымянными архивами) — это всегда риск исказить чужое прошлое. Как вы справлялись с этой ответственностью перед историей Ельца?
Катя Янова: Мне было важно найти общее, но при этом не пытаться присвоить или говорить от чужого имени. Скорее, я старалась внимательно наблюдать, задавать вопросы и признавать ограниченность собственного взгляда. Поэтому моя работа не претендует на объективное высказывание о Ельце.
Анна Рымарь: Что касается работы с материальной памятью города, то я старалась избежать создания удобной интерпретации. Скорее, моя работа обозначает саму утрату этого пространства. Хотя его материальная функция угасла, все же нарастает его культурное и коллективное значение. Это происходит через городские легенды, устные предания и истории о подземных ходах, которые сами жители Ельца передают из уст в уста. Работа происходит через метафору, как способ сделать видимым сам процесс, при котором вещь, утратившая практическое назначение, обретает новую оптику восприятия, становясь символом длящейся памяти места.
Саша Кокачева: Для финальных работ я брала те изображения, где нашла и проследила связи между ними, чтобы не сочинять и не фальсифицировать их принадлежность друг к другу. Но сами вытравленные портреты на металле теряют свою узнаваемость, они, как призраки, потерявшие дом и свою историю, теперь мерцают в собравшемся коллаже, окутанные белым саваном архивных тканей.
Ярослава Комиссарова: Не только Ельца, а в принципе работа с историей — самая сложная. Дисциплина эта одна из самых нестабильных — и перекроена, перешита в миф уже начиная с момента совершения того или иного акта. И тем не менее этика дает возможность обращаться аккуратно с архивами. Честность и строгость к себе — создавать поле размышления, сопереживание — не использовать материал бездумно. А любовь — понимать, зачем вообще все это делается.

Дмитрий Махов: Для того чтобы не было искажений, как раз и нужны резиденции, на которых ты общаешься с носителями опыта и знаниями. Проверяешь какие-то факты через фактчекинг.
Глеб Пастухов: Я старался не использовать что-то конкретное, историческое, будь то даты, имена и прочее. Опираясь больше на открытые источники, рассказы, мифы. Создавая нечто фольклорное.
Виталий Тюрлик: На самом деле, прошлое постоянно подвергается искажению — как в нашей собственной памяти, так и в общем смысле. Я не считаю себя ученым-исследователем, поэтому не работаю с безымянными архивами, чужим наследием и тому подобным. Как художника прошлое интересует меня исключительно в виде образов, курьезов, необычных случаев, пересечений с настоящим. 

Анна Рымарь: Реакция местных жителей стала для меня одним из самых ценных моментов работы над проектом. Многие слушали с искренним интересом и делились, что действительно слышали похожие легенды о подземных ходах и тайных укрытиях, но никогда прежде не относились к ним всерьез, воспринимая эти истории скорее как городской фольклор, чем как повод для размышления.
Глеб Пастухов: Да, на открытие выставки пришло много местных, среди них были и уже знакомые, кто-то сразу понимал, что изображено на плитах, кто-то просил рассказать. И это был чудесный опыт.
Виталий Тюрлик: Я заметил, что люди охотно фотографируются с кораблем, встав по обе стороны от него. Мне кажется, что такой объект неплохо привлекает к себе внимание и не вызывает особенного удивления, как будто такой корабль — естественное явление для горожан.

Любая резиденция когда-то заканчивается. Осталось ли у вас ощущение недосказанности? Есть ли в Ельце сюжеты или локации, к которым вы бы очень хотели вернуться уже после закрытия выставки?
Нелли Акчурина: Мне бы хотелось увидеть город в другое время года, например зимой. Пройтись по любимым улицам, взять горячий кофе в кафе «Птичка» и, стоя у Воскресенского собора, смотреть на маленькие заснеженные домики на противоположном берегу Сосны.
Саша Кокачева: На самом деле, мы получили столько информации, что этого материала хватит для осмысливания и переработки еще на множество выставок. Но так как время было ограничено, то получилось раскрыть лишь маленькую часть, а потенциал города огромен!
Дмитрий Махов: Мне бы хотелось поработать с темой православной архитектуры в городе. Также серьезного внимания заслуживает городское кладбище, которое сохраняет большое количество сюжетов.
Глеб Пастухов: Есть ощущение хорошо выполненной работы, я потратил достаточно много времени на ее создание и после монтажа выдохнул. Я очень надеюсь, что когда-нибудь табачная фабрика заживет новой жизнью и туда получится вернуться.
Анна Рымарь: Есть приятное ощущение завершенности проекта. Рада, что успела по срокам реализовать все объекты, заложенные в инсталляции. Есть тоска по самой резиденции. В этом году Елец стал местом, в котором я провела много времени не только одна, но и с семьей. Посещаю галерею Буксир, Великокняжескую церковь, нравится прогуляться по Миллионке и съездить на Воргол. Реализовала еще один проект, который естественным образом появился как следствие после резиденции. Елец богат на материалы для художественного исследования. Елецкая рояльная гармоника осталась для меня темой, к которой хотелось бы вернуться. 
Виталий Тюрлик: Мне полностью хватило времени, проведенного в Ельце в рамках резиденции. Думаю, что в такие города хорошо время от времени возвращаться, чтобы что-то вспомнить, понять, увидеть по-другому. 

Интервью: Евгения Зубченко
Фотографии: предоставлены галереей «Буксир»